Родная кровь, или Как тесен мир
Mar. 19th, 2011 09:41 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
grazhdanka_aС подачи ![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
ruflexx, поднявшего очень интересную для меня тему, вспомнила очередную семейную историю.
Дедушка мой по маме - уроженец украинского поселка Грицев, поселок этот входит в состав Каменец-Подольского района. А в Каменце-Подольском, если кто не знает, во время войны было одно из страшнейших гетто, в котором в августе 41-го уничтожили десятки тысяч людей. Также в этом районе были еще два "небольших" гетто - одно в Староконстантинове, а второе - в самом Грицеве. Где-то я вычитала, что из четырехсот человек в Грицевском гетто выжили только семеро.
Так вот, дедушка мой в июне сорок первого был студентом третьего курса Киевского медицинского института и сдавал экзамены для перехода на четвертый. Это, собственно, его и спасло, потому что всю его семью, оставашуюся в Грицеве - мать, отца, старшую сестру, младшего брата, бабушку и дедушку, других родственников - расстреляли через месяц после оккупации Грицева немцами. Сам дедушка попал в ускоренный выпуск врачей и отправился на фронт. Прошел всю войну полевым врачом, все четыре года был на передовой, был несколько раз ранен, но, слава Богу, войну окончил, по-моему, в Венгрии, живым и относительно здоровым. После Победы был направлен в Ленинград на "дообучение" в Военно-медицинскую Академию. И там же, в Ленинграде, встретил подругу детства, уроженку тех же мест, с такой же печальной историей. И вот эти бедные дети - а что там - дедушке было 24 года, ей столько же или меньше, причем четыре года из молодости и взросления съела война - эти бедные дети сдуру поженились, приняв за любовь желание иметь рядом родного человека, который тоже помнит то любимое, что было, и тех любимых, кто был.
Поженились, родили ребенка. Девочку. Дочку. Дедушка окончил институт и был направлен в военную часть, в Сибирь. Жена с ним не поехала. Почему-то не захотела. Училась в институте? Не решилась везти маленького ребенка? А вы представляете, это ранние послевоенные годы - 46-ой - 47-ой - мужики все напересчет - и кривые, и косые, и искалеченные, и дураки, и пьяницы, - любой сгодится, лишь бы живой был. А тут приезжает мой дедушка - красавец, умница, интеллигент до мозга костей, невероятно образованный, воспитанный, аристократичный, офицер, да еще и врач - и один, без семьи! Там местные девки, конечно, все хором сбесились. Но дедушка, весь из себя благородный и порядочный, был неприступен и непоколебим. Ну, во всяком случае до той поры, пока не встретил мою бабушку...
Бабушка моя - это отдельная тема. Это ураган, это взбесившийся бульдозер, взбалмошная стенобитная машина, танк, в который вселился дьявол. И на свою беду мой интеллигентный мягкий дедушка был расквартирован на дворе родителей моей бабушки. Поселился в отдельной "сараюшке", (точнее мать бабушки поселила молодого женатого красавца-офицера подальше от молодой красавицы-дочки - знала бы она...), днем работал, вечером приходил и засыпал.
И все время после окончания войны он пытался узнать, что случилось с семьей, слал запросы, письма, отправлял телеграммы. Ну и наконец официальное известие о гибели всей семьи застало его там, в Сибири. И дедушка приготовился умереть. Вернулся со службы, зашел в свой сарайчик, лег на кровать и не вставал несколько суток.
И мать послала бабушку посмотреть, куда жилец-то делся, который день носу на двор не кажет. Ну, бабушка и пошла...
То есть она не сразу пошла - делать ей, что ли, нечего - какого-то там обихаживать. Но мать настояла, и она пошла. Открыла дверь - а на улице солнце, а бабушка - невероятная совершенно, настоящая сибирская красавица - с русой косой до пояса, с голубыми глазищами, с бровями вразлет - в общем, все как в книжках рисуют - и стоит она в проеме в солнечных лучах, и над головой у нее как будто нимб. И дедушка потом говорил, что посмотрел - как будто ангел к нему вошел, и он понял, что жить еще есть ради чего.
Короче, все заверте...
Возможно, если бы на месте моей бабушки была барышня с более спокойным темпераментом, закончилась бы эта история с гораздо менее масштабными последствиями - дедушка в назначенный срок вернулся бы в Ленинград к семье с угрызениями совести, а бабушка осталась бы с мыслью, что "все они, мужики, сволочи, даже городские и интеллигентные". Но моя бабушка - это вам не какая-нибудь барышня с более спокойным темпераментом. Говорю же: цунами, сметающая все на своем пути, - это нежные барашки прибоя по сравнению с моей бабушкой. Бабушка развернула такую кампанию по женитьбе на себе дедушки, что даже самый смелый и отчаянный полководец склонился бы перед ней в стыде и почтении. На уговоры дедушки дать ему время и дождаться отпуска, во время которого он съездит в Ленинград и объяснится с женой, бабушка поразмыслила и решила: велика вероятность, что в Ленинграде, увидев жену и дочку, дедушка одумается и жениться на ней перестанет, поэтому ковать железо нужно прямо сейчас, немедленно, до отпуска. Что это еще за нелепый аргумент, правда? - "Я не могу сейчас на тебе жениться, я же еще женат. Мне сначала нужно развестись - у меня же в военном билете семейное положение прописано".
Бабушка идет к командиру части и хитростью, обманом, увещеваниями, мольбами, угрозами, истериками выбивает из того новый "чистый" военный билет для дедушки, якобы взамен "утерянного", и с этим новым военным билетом немедленно тащит его в ЗАГС, или как там это тогда называлось, подводя, между прочим, дедушку под уголовную статью, потому что он становится официальным двоеженцем. Бабушка тут же, как по приказу, успевает забеременеть и, зарученная свежим животом, статусом "законной" жены и рычагом в виде дедушкиного двоеженства, может теперь спокойно отпустить его к первой жене в Ленинград, чтобы заняться оформлением развода.
И тут нужно сделать отступление морально-нравственного характера в духе романов классицизма. Если бы мне кто-то посторонний рассказал такую историю, я бы решила: "какая сволочь этот ваш "дедушка". Но я еще раз повторяю: дедушка был человеком фантастической порядочности и благородства. И я уверена, что это время было самым кошмарным периодом его жизни, не считая военного. Он разрывался между двух огней: в Ленинграде были жена и дочка, за которых он был обязан нести ответственность, здесь была молодая "невинная" девушка, которую он, женатый человек, офицер (!), обесчестил и должен, просто обязан, теперь жениться - это же послевоенное время, совсем другие моральные нормы и представления. И кроме того, он ее страшно полюбил. Бабушка с дедушкой вообще невероятно любили друг друга всю жизнь. Она с двумя маленькими детьми моталась за ним из гарнизона в гарнизон - из Казахстана на Сахалин, с Сахалина еще куда-то к черту на рога, ни разу даже не подумав остаться где-нибудь в уютной средней полосе, в удобной городской квартире, со своей, а не казенной, мебелью, газом и горячей водой. Она его буквально боготворила. Не давала даже гвоздя забить в доме - потому что не должен ТАКОЙ человек этим заниматься. Он же, уходя утром на службу, говорил ей, например: "Надя, ты только сама не вздумай стирать. В выходные я буду дома, вместе все сделаем". В общем, здесь была любовь и страсть, там был необдуманный "впопыхашный" брак, основанный не на любви, а на общем горе. Думаю, что мучился дедушка страшно и до конца жизни простить себе предательства первой семьи не мог. Но все получилось так, как получилось...
После развода дедушка пытался сохранить отношения хотя бы с дочерью, но моя стенобитная, бульдозероподобная бабушка, продолжавшая ревновать мужа к первой семье, умудрилась и тут все выжечь напалмом, исковеркать и разрушить. Разумеется, первая жена дедушки его практически возненавидела, - и я ее понимаю, в ее положении было за что, - перенесла эту ненависть на всю новую дедушкину семью и передала своей дочери - старшей сводной сестре моей мамы. Семьи не общались. Моя мама знала только, что где-то в Ленинграде у нее есть сестра с таким-то именем-фамилией. Да и то! - случайно узнала, найдя какое-то письмо, - бабушка все держала в страшной тайне.
Время шло. Мама моя вышла замуж, уехала с мужем в Набережные Челны, работала врачом в районной больнице. А те Набережные Челны - это вовсе не нынешние Набережные Челны. Это был новый город, практически на краю цивилизации, только-только зародившийся, только-только запускавший "Камаз", - весь в глине и строительной грязи. Одним словом, совсем не центр светской и советской жизни. И вот однажды в их больницу отчего-то перевелась врач из Ленинграда. Из культурной столицы! От "Эрмитажа" и Невского проспеекта на "камазовские" котлованы! Мама, услышав фамилию новой сотрудницы, как-то между делом сказала ей: "У меня в Ленинграде есть дальние родственники с такой же фамилией". А сотрудница твердо ответила: "Этого не может быть! У нас очень редкая фамилия. Мы проверяли из любопытства: в Ленинграде только несколько человек с такой, и мы все - близкие родственники", и стала поименно перечислять: вот такой-то - мой брат, такая-то - моя тетка, такой-то - мой племянник, а такая-то - приходится мне двоюродной сестрой. "Ой, - сказала тут моя мама. - А мне - родной"...
Сначала была абсолютно гоголевская немая сцена, потом, естественно, ахи-охи, расспросы, слезы. И фраза, которая в этой связи маме запомнилась на всю жизнь: новая сотрудница на протяжении всего дня, сталкиваясь с мамой, смотрела на нее, всплескивала руками и только повторяла: "Боже! Как тесен мир! Как тесен мир"!
И вот эта мамина сотрудница, скажем, Люба, с маминой сестрой, скажем, Алей, были двоюродными сестрами и очень дружили. И Люба всю печальную семейную историю разумеется знала, и про отношение к новой семье Алиного отца знала тоже. Но несмотря на это с мамой моей они мгновенно и на всю жизнь подружились, со временем перейдя уже скорее в разряд сестер, нежели подруг. И естественно, Люба немедленно написала Але письмо, что совершенно невероятным образом, на краю земли, встретила ее сестру, и сестра ее, оказывается, - прекрасный, замечательный, чудесный человек, а вовсе не то исчадие ада, которым она представлялась. На что получила ответ в духе: "не смей, ничего не хочу слышать и знать, это предательство, даже не упоминай". На том попытки примирения сестер закончились.
И вот так еще много-много лет они дружили: Аля с Любой, Люба с мамой. Мама хотела знать про сестру, сестра про маму ничего знать не хотела. У Али были по-прежнему обиженная на бывшего мужа мать и тетка, которые значительно повлияли на ее отношение ко всей этой истории. Навязываться в такой ситуации мама моя, конечно, никому не стала и тихонечко дружила себе с Любой, периодически узнавая новости о жизни сестры. И вот однажды, - моя мама уже давно жила в Москве, уже развелась с первым мужем, вышла замуж за моего отца, уже родила и подрастила лет до 10-12 меня, - ей позвонил мужчина и представился мужем маминой сестры. Он рассказал, что они всей семьей уезжают на ПМЖ в Америку, и по нашим маразматическим правилам сорокапятилетней Але требуется разрешение на выезд от отца, которого она последний раз видела лет сорок назад. Муж Али, скажем, Роман, просил мою маму подписать у отца такое разрешение, в разговоре он обмолвился, что сейчас находится в Москве. "Без проблем, - сказала мама. - Все сделаем", - и тут же пригласила его в гости. А Роман, собственно, согласился и приехал в тот же день. Это вообще, наверное, тема для отдельного разговора - как подбираются друг к другу хорошие люди. "Что ему Гекуба? Что он Гекубе"? В смысле, что ему была моя мама и ее гости? Зачем ему нужно было в бешеном ритме краткосрочной командировки выкраивать время, чтобы помчаться к какой-то сестре, о которой его жена и слышать не хочет, вникать в какие-то истории давно минувших дней? Но вот он решил отчего-то, что это нужно сделать. Что это нужно, не ему - его жене. Он приехал. Проговорили они тогда с матерью до поздней ночи, спать его оставили у нас, а на следующий день он уехал в Ленинград с известием для Али, что ее сестра - прекрасный, замечательный, чудесный человек, а вовсе не то исчадие ада, которым она представлялась. И еще, что они страшно похожи.
В общем, там в Ленинграде Роман уговорил-заговорил-убедил Алю, и за разрешением на выезд, которое мама и дедушка по их просьбе подготовили, они приехали уже вместе. Возможно, что и Любины редкие-редкие, но многолетние, попытки рассказать Але о сестре сыграли роль - вода камень точит. Одним словом, понятно - тут слезы-сопли, объятия и немедленное прощение всех, за все и навсегда. Да я сама-то, когда это вспоминаю, хлюпаю носом, как зараза гриппозная. И вот им обеим уже за сорок, они увидели друг друга первый раз в жизни, они ужасно похожи, они разговаривают одними словами, и они понимают, как много, как чертовски много времени потрачено впустую, как много упущено, потому что они абсолютно родные. Они такие родные, что в первый же день знакомства у них все так, как будто они бок о бок в одной детской росли. А теперь все поздно. Потому что Аля через несколько недель улетает. Навсегда. А ведь можно было бы еще тогда, во времена Набережных Челнов... Двадцать лет выбросили из-за старых чужих обид.
Аля с Романом пробыли у нас несколько дней, потом уехали в Ленинград, вскоре улетели. И начались непрожитые сестринские отношения в письмах. Сначала в бумажных, в конвертах со штампами и марками, теперь в электронных. Начинаются письма и с одной, и с другой стороны всегда примерно так: "Моя дорогая сестра!..", а потом следует обмен новостями, рассказы о детях, фотографии внуков - и от этого всего становится отчаянно грустно. И совершенно не известно, увидятся ли они когда-нибудь еще.
ruflexx, поднявшего очень интересную для меня тему, вспомнила очередную семейную историю.Дедушка мой по маме - уроженец украинского поселка Грицев, поселок этот входит в состав Каменец-Подольского района. А в Каменце-Подольском, если кто не знает, во время войны было одно из страшнейших гетто, в котором в августе 41-го уничтожили десятки тысяч людей. Также в этом районе были еще два "небольших" гетто - одно в Староконстантинове, а второе - в самом Грицеве. Где-то я вычитала, что из четырехсот человек в Грицевском гетто выжили только семеро.
Так вот, дедушка мой в июне сорок первого был студентом третьего курса Киевского медицинского института и сдавал экзамены для перехода на четвертый. Это, собственно, его и спасло, потому что всю его семью, оставашуюся в Грицеве - мать, отца, старшую сестру, младшего брата, бабушку и дедушку, других родственников - расстреляли через месяц после оккупации Грицева немцами. Сам дедушка попал в ускоренный выпуск врачей и отправился на фронт. Прошел всю войну полевым врачом, все четыре года был на передовой, был несколько раз ранен, но, слава Богу, войну окончил, по-моему, в Венгрии, живым и относительно здоровым. После Победы был направлен в Ленинград на "дообучение" в Военно-медицинскую Академию. И там же, в Ленинграде, встретил подругу детства, уроженку тех же мест, с такой же печальной историей. И вот эти бедные дети - а что там - дедушке было 24 года, ей столько же или меньше, причем четыре года из молодости и взросления съела война - эти бедные дети сдуру поженились, приняв за любовь желание иметь рядом родного человека, который тоже помнит то любимое, что было, и тех любимых, кто был.
Поженились, родили ребенка. Девочку. Дочку. Дедушка окончил институт и был направлен в военную часть, в Сибирь. Жена с ним не поехала. Почему-то не захотела. Училась в институте? Не решилась везти маленького ребенка? А вы представляете, это ранние послевоенные годы - 46-ой - 47-ой - мужики все напересчет - и кривые, и косые, и искалеченные, и дураки, и пьяницы, - любой сгодится, лишь бы живой был. А тут приезжает мой дедушка - красавец, умница, интеллигент до мозга костей, невероятно образованный, воспитанный, аристократичный, офицер, да еще и врач - и один, без семьи! Там местные девки, конечно, все хором сбесились. Но дедушка, весь из себя благородный и порядочный, был неприступен и непоколебим. Ну, во всяком случае до той поры, пока не встретил мою бабушку...
Бабушка моя - это отдельная тема. Это ураган, это взбесившийся бульдозер, взбалмошная стенобитная машина, танк, в который вселился дьявол. И на свою беду мой интеллигентный мягкий дедушка был расквартирован на дворе родителей моей бабушки. Поселился в отдельной "сараюшке", (точнее мать бабушки поселила молодого женатого красавца-офицера подальше от молодой красавицы-дочки - знала бы она...), днем работал, вечером приходил и засыпал.
И все время после окончания войны он пытался узнать, что случилось с семьей, слал запросы, письма, отправлял телеграммы. Ну и наконец официальное известие о гибели всей семьи застало его там, в Сибири. И дедушка приготовился умереть. Вернулся со службы, зашел в свой сарайчик, лег на кровать и не вставал несколько суток.
И мать послала бабушку посмотреть, куда жилец-то делся, который день носу на двор не кажет. Ну, бабушка и пошла...
То есть она не сразу пошла - делать ей, что ли, нечего - какого-то там обихаживать. Но мать настояла, и она пошла. Открыла дверь - а на улице солнце, а бабушка - невероятная совершенно, настоящая сибирская красавица - с русой косой до пояса, с голубыми глазищами, с бровями вразлет - в общем, все как в книжках рисуют - и стоит она в проеме в солнечных лучах, и над головой у нее как будто нимб. И дедушка потом говорил, что посмотрел - как будто ангел к нему вошел, и он понял, что жить еще есть ради чего.
Короче, все заверте...
Возможно, если бы на месте моей бабушки была барышня с более спокойным темпераментом, закончилась бы эта история с гораздо менее масштабными последствиями - дедушка в назначенный срок вернулся бы в Ленинград к семье с угрызениями совести, а бабушка осталась бы с мыслью, что "все они, мужики, сволочи, даже городские и интеллигентные". Но моя бабушка - это вам не какая-нибудь барышня с более спокойным темпераментом. Говорю же: цунами, сметающая все на своем пути, - это нежные барашки прибоя по сравнению с моей бабушкой. Бабушка развернула такую кампанию по женитьбе на себе дедушки, что даже самый смелый и отчаянный полководец склонился бы перед ней в стыде и почтении. На уговоры дедушки дать ему время и дождаться отпуска, во время которого он съездит в Ленинград и объяснится с женой, бабушка поразмыслила и решила: велика вероятность, что в Ленинграде, увидев жену и дочку, дедушка одумается и жениться на ней перестанет, поэтому ковать железо нужно прямо сейчас, немедленно, до отпуска. Что это еще за нелепый аргумент, правда? - "Я не могу сейчас на тебе жениться, я же еще женат. Мне сначала нужно развестись - у меня же в военном билете семейное положение прописано".
Бабушка идет к командиру части и хитростью, обманом, увещеваниями, мольбами, угрозами, истериками выбивает из того новый "чистый" военный билет для дедушки, якобы взамен "утерянного", и с этим новым военным билетом немедленно тащит его в ЗАГС, или как там это тогда называлось, подводя, между прочим, дедушку под уголовную статью, потому что он становится официальным двоеженцем. Бабушка тут же, как по приказу, успевает забеременеть и, зарученная свежим животом, статусом "законной" жены и рычагом в виде дедушкиного двоеженства, может теперь спокойно отпустить его к первой жене в Ленинград, чтобы заняться оформлением развода.
И тут нужно сделать отступление морально-нравственного характера в духе романов классицизма. Если бы мне кто-то посторонний рассказал такую историю, я бы решила: "какая сволочь этот ваш "дедушка". Но я еще раз повторяю: дедушка был человеком фантастической порядочности и благородства. И я уверена, что это время было самым кошмарным периодом его жизни, не считая военного. Он разрывался между двух огней: в Ленинграде были жена и дочка, за которых он был обязан нести ответственность, здесь была молодая "невинная" девушка, которую он, женатый человек, офицер (!), обесчестил и должен, просто обязан, теперь жениться - это же послевоенное время, совсем другие моральные нормы и представления. И кроме того, он ее страшно полюбил. Бабушка с дедушкой вообще невероятно любили друг друга всю жизнь. Она с двумя маленькими детьми моталась за ним из гарнизона в гарнизон - из Казахстана на Сахалин, с Сахалина еще куда-то к черту на рога, ни разу даже не подумав остаться где-нибудь в уютной средней полосе, в удобной городской квартире, со своей, а не казенной, мебелью, газом и горячей водой. Она его буквально боготворила. Не давала даже гвоздя забить в доме - потому что не должен ТАКОЙ человек этим заниматься. Он же, уходя утром на службу, говорил ей, например: "Надя, ты только сама не вздумай стирать. В выходные я буду дома, вместе все сделаем". В общем, здесь была любовь и страсть, там был необдуманный "впопыхашный" брак, основанный не на любви, а на общем горе. Думаю, что мучился дедушка страшно и до конца жизни простить себе предательства первой семьи не мог. Но все получилось так, как получилось...
После развода дедушка пытался сохранить отношения хотя бы с дочерью, но моя стенобитная, бульдозероподобная бабушка, продолжавшая ревновать мужа к первой семье, умудрилась и тут все выжечь напалмом, исковеркать и разрушить. Разумеется, первая жена дедушки его практически возненавидела, - и я ее понимаю, в ее положении было за что, - перенесла эту ненависть на всю новую дедушкину семью и передала своей дочери - старшей сводной сестре моей мамы. Семьи не общались. Моя мама знала только, что где-то в Ленинграде у нее есть сестра с таким-то именем-фамилией. Да и то! - случайно узнала, найдя какое-то письмо, - бабушка все держала в страшной тайне.
Время шло. Мама моя вышла замуж, уехала с мужем в Набережные Челны, работала врачом в районной больнице. А те Набережные Челны - это вовсе не нынешние Набережные Челны. Это был новый город, практически на краю цивилизации, только-только зародившийся, только-только запускавший "Камаз", - весь в глине и строительной грязи. Одним словом, совсем не центр светской и советской жизни. И вот однажды в их больницу отчего-то перевелась врач из Ленинграда. Из культурной столицы! От "Эрмитажа" и Невского проспеекта на "камазовские" котлованы! Мама, услышав фамилию новой сотрудницы, как-то между делом сказала ей: "У меня в Ленинграде есть дальние родственники с такой же фамилией". А сотрудница твердо ответила: "Этого не может быть! У нас очень редкая фамилия. Мы проверяли из любопытства: в Ленинграде только несколько человек с такой, и мы все - близкие родственники", и стала поименно перечислять: вот такой-то - мой брат, такая-то - моя тетка, такой-то - мой племянник, а такая-то - приходится мне двоюродной сестрой. "Ой, - сказала тут моя мама. - А мне - родной"...
Сначала была абсолютно гоголевская немая сцена, потом, естественно, ахи-охи, расспросы, слезы. И фраза, которая в этой связи маме запомнилась на всю жизнь: новая сотрудница на протяжении всего дня, сталкиваясь с мамой, смотрела на нее, всплескивала руками и только повторяла: "Боже! Как тесен мир! Как тесен мир"!
И вот эта мамина сотрудница, скажем, Люба, с маминой сестрой, скажем, Алей, были двоюродными сестрами и очень дружили. И Люба всю печальную семейную историю разумеется знала, и про отношение к новой семье Алиного отца знала тоже. Но несмотря на это с мамой моей они мгновенно и на всю жизнь подружились, со временем перейдя уже скорее в разряд сестер, нежели подруг. И естественно, Люба немедленно написала Але письмо, что совершенно невероятным образом, на краю земли, встретила ее сестру, и сестра ее, оказывается, - прекрасный, замечательный, чудесный человек, а вовсе не то исчадие ада, которым она представлялась. На что получила ответ в духе: "не смей, ничего не хочу слышать и знать, это предательство, даже не упоминай". На том попытки примирения сестер закончились.
И вот так еще много-много лет они дружили: Аля с Любой, Люба с мамой. Мама хотела знать про сестру, сестра про маму ничего знать не хотела. У Али были по-прежнему обиженная на бывшего мужа мать и тетка, которые значительно повлияли на ее отношение ко всей этой истории. Навязываться в такой ситуации мама моя, конечно, никому не стала и тихонечко дружила себе с Любой, периодически узнавая новости о жизни сестры. И вот однажды, - моя мама уже давно жила в Москве, уже развелась с первым мужем, вышла замуж за моего отца, уже родила и подрастила лет до 10-12 меня, - ей позвонил мужчина и представился мужем маминой сестры. Он рассказал, что они всей семьей уезжают на ПМЖ в Америку, и по нашим маразматическим правилам сорокапятилетней Але требуется разрешение на выезд от отца, которого она последний раз видела лет сорок назад. Муж Али, скажем, Роман, просил мою маму подписать у отца такое разрешение, в разговоре он обмолвился, что сейчас находится в Москве. "Без проблем, - сказала мама. - Все сделаем", - и тут же пригласила его в гости. А Роман, собственно, согласился и приехал в тот же день. Это вообще, наверное, тема для отдельного разговора - как подбираются друг к другу хорошие люди. "Что ему Гекуба? Что он Гекубе"? В смысле, что ему была моя мама и ее гости? Зачем ему нужно было в бешеном ритме краткосрочной командировки выкраивать время, чтобы помчаться к какой-то сестре, о которой его жена и слышать не хочет, вникать в какие-то истории давно минувших дней? Но вот он решил отчего-то, что это нужно сделать. Что это нужно, не ему - его жене. Он приехал. Проговорили они тогда с матерью до поздней ночи, спать его оставили у нас, а на следующий день он уехал в Ленинград с известием для Али, что ее сестра - прекрасный, замечательный, чудесный человек, а вовсе не то исчадие ада, которым она представлялась. И еще, что они страшно похожи.
В общем, там в Ленинграде Роман уговорил-заговорил-убедил Алю, и за разрешением на выезд, которое мама и дедушка по их просьбе подготовили, они приехали уже вместе. Возможно, что и Любины редкие-редкие, но многолетние, попытки рассказать Але о сестре сыграли роль - вода камень точит. Одним словом, понятно - тут слезы-сопли, объятия и немедленное прощение всех, за все и навсегда. Да я сама-то, когда это вспоминаю, хлюпаю носом, как зараза гриппозная. И вот им обеим уже за сорок, они увидели друг друга первый раз в жизни, они ужасно похожи, они разговаривают одними словами, и они понимают, как много, как чертовски много времени потрачено впустую, как много упущено, потому что они абсолютно родные. Они такие родные, что в первый же день знакомства у них все так, как будто они бок о бок в одной детской росли. А теперь все поздно. Потому что Аля через несколько недель улетает. Навсегда. А ведь можно было бы еще тогда, во времена Набережных Челнов... Двадцать лет выбросили из-за старых чужих обид.
Аля с Романом пробыли у нас несколько дней, потом уехали в Ленинград, вскоре улетели. И начались непрожитые сестринские отношения в письмах. Сначала в бумажных, в конвертах со штампами и марками, теперь в электронных. Начинаются письма и с одной, и с другой стороны всегда примерно так: "Моя дорогая сестра!..", а потом следует обмен новостями, рассказы о детях, фотографии внуков - и от этого всего становится отчаянно грустно. И совершенно не известно, увидятся ли они когда-нибудь еще.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2011-03-20 11:47 am (UTC)Для поднятия градуса считаю своим долгом заявить, что Набережные Челны для нашей семьи не совсем чужой город. Мои отец с бабушкой в войну в эвакуации жили там у дальних родственников. Более того, я сам раз туда ездил в детстве. Представляете - идет пацанчик по центральной улице, видит на остановке двух женщин?...
no subject
Date: 2011-03-20 12:22 pm (UTC)no subject
Date: 2011-03-20 12:46 pm (UTC)no subject
Date: 2011-03-20 12:55 pm (UTC)no subject
Date: 2011-03-21 04:40 am (UTC)no subject
Date: 2011-03-21 04:38 am (UTC)no subject
Date: 2011-03-21 08:47 am (UTC)no subject
Date: 2011-03-21 09:30 pm (UTC)no subject
Date: 2011-03-22 08:59 am (UTC)no subject
Date: 2011-03-22 10:59 pm (UTC)no subject
Date: 2011-03-21 10:01 am (UTC)жаль потерянных лет, но уж лучше поздно, чем никогда. Увидишь, они еще на юбилеи друг к дружке поедут!)))
пы.сы. А бабушка потрясающая - наплювала на мораль и сделала, как хотела, что потом еще и оказалось, как НАДО!)))))
no subject
Date: 2011-03-21 11:09 am (UTC)no subject
Date: 2011-03-21 02:52 pm (UTC)