День Победы

И каждый раз накануне Дня Победы от оголтелого патриотизма с "можем повторить" мне приходит в голову какая-то кощунственная картина в стиле фильмов ужасов. Как по Красной площади идут колонны не бравых симпатичных мальчиков из элитных войск, а двадцать с лишним миллионов человек, погибших на той войне. Причем вот в том виде, в котором погибли. Двадцать миллионов трупов - сожженных женщин, истерзанных солдат, истощенных военнопленных, детей с разможженными черепами, дистрофиков из Ленинграда. Что вы хотите повторить, ублюдки? Вот это?

У меня такое ощущение, что эти "повторяльщики" вообще из инкубатора какого-то, у них семьи и истории не было. Поскольку каждый из семьи фронтовика знает, как фронтовик настоящий молчит о войне, а каждый первый тост на застолье - "Лишь бы не было войны".

Я поздравляю всех с этим Великим Праздником. Он мне важнее Нового года и Дня рождения, потому что я родилась в семье двух фронтовиков, и бабки - связной партизанского отряда, и лишилась половины семьи, которую в Грицевском гетто в 41-м году расстреляли. И я желаю, чтобы мы нифига такого не повторили больше никогда.

Я, правда, смотрю хронику, смотрю на этих людей - вот, знаете, что? Я бы мужа своего сейчас вырубила чугунным казаном по башке, влила бы в него клофелина, отвезла бы на дачу в погреб, связала и не выпускала бы. Я представить себе сейчас  не могу, как эти бедные героические бабы отправляли любимых - детей, мужей братьев - на войну?! Я бы кончилась немедленно, как только бы поезд отошел от перрона. А они как-то это все пережили и бомбы умудрялись в три смены тачать.

Господи, что сможем повторить?! Вот это?!  Да не приведи, боженька милостивый!

9 мая не должен быть праздником бряцанья оружием. 9 мая должен быть праздников цветов, которые в окна эшелонов с возвращающими солдатами закидывали, женских слез и мужской радости, что всех своих, вернувшись, живыми нашел. Или не нашел. Или она не дождалась. Тогда какой, к черту, праздник? Это же жуткая, жуткая война. Ужасная. Кровавая. Страшная. Да вы представьте просто. Да что там представлять - "Летят журавли" - гениальный фильм. Тебе некого встречать на вокзале. Кончена жизнь в двадцать с небольшим лет. Меня мороз до печенок пробирает, как я только об этом думаю.

С праздником! Пусть больше низачто и никогда! Пусть нам никогда не придется повторять! Пусть все будут живы и здоровы!. Пусть жены никогда не провожают мужей и сыновей на смерть. Пусть все живут и радуются. 

Про женское лицо

Мать двоюродной сестры моей матери. Жена военврача, двадцатилетняя, на сносях, еврейка. Июнь 41-го. Она из Львова, где служит муж, едет к родителям под Каменец-Подольский, чтобы оставить старшего ребенка на лето. Едет одним днем - вечерним поездом туда, утренним обратно к мужу во Львов. Едет без документов, да что там - даже теплой кофты не взяла. Приезжает. А утром в город входят немцы.

А в городе довольно спокойно. Западная Украина, приграничный город. Красные входили, белые входили, поляки входили, ну, теперь немцы вошли, ну и пусть с ними, а у нас корова не доена. Первые часы войны, еще никто не знает, чем все это обернется.

И вот я эту никогда не виданную троюродную бабку каждый раз вспоминаю как пример какого-то мистического, звериного чутья, которым природа, видимо, наделяет беременных женщин. Она, двадцатилетняя девчонка, с пузом, лезущим на нос, хватает в охапку ребенка, хватает сопротивляющихся родителей, которые говорят, де, да мы старые, да мы не поедем никуда, да тут пересидим, мало ли всякого сброда через нас туда-сюда ходило. С боем, с боем, скандалом и истерикой хватает родителей, ребенка и бежит в Львов. Причем совершенно буквально - с одного конца города входят немцы, а она с пузом, ребенком и родителями бежит с другого конца города.

Приезжает в Львов. Мужа, конечно, уже вызвали, мужа на квартире нет, ключей у нее нет, документов у нее нет. Она на вокзал. На вокзале хаос и ужас. Никто не хочет разговаривать с бабой без документов. Каким-то чудом в этом аду умудряется встретиться с мужем, который эшелоны формирует на фронт. И он ее пихает практически в последний поезд, уходящий с львовского вокзала на восток, с написанной от руки справкой, мол, такая-то такая-то, жена офицера Красной армии.

И она в эвакуации в Сибири всю войну. С двумя маленькими детьми, с двумя пожилыми родителями, в двадцать лет. Всех спасла.

А всех евреев в городе уничтожили уже в августе. Ну вот как? Какой-то древний еврейский бог ее в маковку поцеловал. И муж выжил, вернулся.

Девчонка малолетняя своим потусторонним метафизическим чутьем спасла всю семью. И мужа, думаю, тоже. Потому что воевать, зная, что твоя семья в тысячах километрах от войны - это не то же самое, что воевать, зная, что всех твоих в гетто убили.

Господи, красить глаза 9 мая - совершенно какое-то бессмысленное занятие. Третий раз перекрашиваюсь, пытаясь собраться и из дома выйти.

И опять про женское лицо

А вообще, я все время топчусь вокруг этой темы, и она меня не отпукает. Сегодня с друзьями в Сокольниках гуляли, везут старуху на инвалидной коляске - а у нее на коленях портрет какого-то молодого и красивого. И по возрасту - это же муж или брат ее. Семьдесят с лишним лет, в 2016 году она везет на коленях портрет кого-то молодого, красивого, погибшего почти век назад. И не отпускает оно ее никуда.

Знаете, я дико счастливая, правда. Вокруг меня какие-то исключительные мужчины всю жизнь. Да черт его знает, почему, Но как-то что в моей семье, что в семье мужа заведено оберегать женщин. Я не знаю, как это объяснить. Ну, в каких-то мелочах, которые делают общую картину. То есть, я должна объяснить. Вот мой отец, например. Он всегда в меня верил. То есть отродясь никакого не было - чтобы замуж вышла и рожала. Институт, карьера, у тебя, Оля, мозги, давай, ты умница. Я и мрачной феминисткой не могу стать, потому что приезжаешь к папе на дачу зимой, а он сапоги твои умыкнул тихонько и поставил на камин, чтобы Олечка, уходя в мороз, тепленькие надела. Или там, не знаю, Оля-школьница заболела - папа пораньше с работы бежит, чтобы дефицитных апельсинов ей в ебенях достать.

Братья у меня необыкновенные совершенно. Они носятся со мной, как с хрустальной вазой. "Сестричка", "Сестренка", "Олюшка", "Не смей ехать ко мне сама, у нас дороги плохие после зимы, я приеду заберу", - это вот мои братья.

У меня лучший в мире муж. У меня лучший в мире свекр, при котором свекровь вообще забыла, как пылесосом и стиральной машинкой пользоваться.

Господи, у меня муж - лосенок под сорокет, и брат его - кабаненок лет двадцати пяти. Оба два: "Мамуля".

Друзья мои-мужчины - это просто сокровище мое. Мне многое в жизни страшно, но не очень, потому что я знаю, что братьям могу позвонить, отцу, друзьям, и они примчатся и будут помогать.

И у меня были исключительные деды. Нет, я так говорю не потому что они мои деды, а потому что они были исключительные. Это просто была тонна нежности, любви, доброты и заботы. Ну вот это же все в братьях моих не из воздусей взялось - из дедов.

И вот когда я думаю, что я собственными руками на Белорусском вокзале сажаю их в эшелон на фронт, я бы перед тем эшелоном бы и легла, чтобы мне голову сразу отрезало, чтобы я не жила эти четыре года в ужасе, что каждый звонок в дверь может быть "похоронкой" на брата, на мужа, на отца, на друга. Я совершенно не представляю, как выжили эти женщины. Я представляю, как выжили мужчины. Когда ты среди ада, ад не кажется таким страшным. Но я не знаю, как выжили женщины. Это невозможно, невыносимо, нереально - знать, что ТВОИ на войне, и каждую минуту могу погибнуть. Это... Это... Я не знаю - что.

Как они жили? Как они выжили? Я не могу об этом думать, у меня ступор на этом месте. Потому что реально - я бы "сейчас трубочку положу и повешусь". Я не представляю, как, как? Когда братик тебе на смску не ответил, ты уже с ума сходишь, не случилось ли чего. И вот так - родных, близких, любимых - в мясорубку, а из связи только полевая почта. У меня реально крышу рвет. Я бы сдохла. Ей-ей, сдохла. Это же суперлюди какие-то были, чтобы все это выдержать, а потом такие - еще детей рожать, растить, работать, и не думать, что они какие-то исключительные. Ну, типа, была жопа, пришлось справиться. Вот мы ба щас нифига так не смогли. А они - ну вот пришлось, что теперь? Помирать буду - буду в пояс кланяться. Нереально. Невозможно. А вот же.